Я не помню чьи… черные крылья в два веера, каждым перышком, то замедленно и без звука, то снова мгновенно вспарывают воздух и взбивают хлопья солнца на расстоянии вытянутой руки. Так, ребенком я был разбужен влетевшей в открытое окно птицей.
Здесь в провалах зелени, среди бетона, стекла и пыли — утром, когда свет только касался земли, древние голоса птиц оглашали влажные тени кварталов. Незримое множество, перекликаясь, вырывалось из горьковатой листвы. А нарастающий шум города мерно растворял в себе эти звуки.
Одно пернатое племя навсегда завладело камнем. В этом городе, под крышами панельных домов, голуби основали свои колонии, как казалось, навечно. Здесь они рождались и здесь погибали поколение за поколением. Недоступные для человеческих рук и кошачьих когтей, однако, уязвимые для жалящих, порой смертельно, металлических скоб, выпущенных из рогаток упорных и безжалостных мальчишек.
Случалось, птица попадала в шахту и вступала в безнадежный танец со смертью. Пространство шахты заполняли ржавеющие, вечно покрытые каплями конденсата трубы, сложными переплетениями уходящие вниз. Каждым движением птица добивалась лишь одного — срывалась еще ниже, и беспомощно цепляясь когтями и клювом, застревала между труб до следующей инстинктивной попытки расправить крылья. Издали шелест, но на самом деле перья хрустели о металл и бетон. Уже пересекая рубеж первого пролета, птица лишалась возможности самостоятельно вырваться на свободу. Металлические рамы установленные между этажами, сужали и без того недостаточное пространство, чтобы взлететь.
Когда голубь достигал предпоследнего пролета, шахта наполнялась бесноватым грохотом. Птица скользила, пугалась, снова и снова билась об эмаль таза, выставленного соседкой со второго этажа.
Иногда птицу спасали. Осторожно, чтобы не спугнуть, человеческие руки доставали и выпускали ее в открытое окно. Если нет, рано или поздно узник выбивался из сил и затихал, а спустя еще несколько дней шахту заволакивал сладковатый и терпкий запах.
Ничего объективного в окружающем не было. Словно полотна экспрессионистов мир вокруг всегда окружали грубые мазки субъективного.
Именно поэтому понятие «правда» было однозначно отправлено в один угол с «патриотизмом», «национализмом» и прочими загонами сознания — как страшное возмездие над Живыми. Если «истина», воспринимается как математическая точка, к которой возможно бесконечно стремиться (но и ее следует рассматривать скорее как направление (вектор) нежели объект), то «правда», как микро субъективная истина, ограниченная автором этого субъективного представляет интерес лишь в рамках этого субъективного, и для живого человека заразиться чужой субъективной правдой — есть обязательная смерть его личной вселенной. Иногда несколько таких вселенных могут, словно сателлиты образовывать огромные резервуары общего субъективизма, но пригвожденные одной правдой беспомощно повисают в бессилии перед жизнью. Наверное, единственным исключением, когда инфицированность чужой субъективностью оправдана — это любовь (во всех ее проявлениях). Так как в случае взаимности или добровольного растворения в другом мире — инфекция только способствует слиянию (конечно же, не абсолютному) двух (или более) субъективных миров.
Всё
определится с начала
и до конца,
до последнего вздоха…
вычёркивая собой линии в пространстве,
и оспаривая свое право быть.
Вот линия.
И можно только анализировать
её изгибы и толщину,
словно по почерку определяя характер.
И состоит она из твоей сути.
Прочерчена она твоей плотью.
На расстоянии вытянутой руки —
Ты
И свет
И невозможность
Что будет потом?
Прошлое мгновенно сменяет настоящее, закрепляясь в памяти очевидцев. Очевидцы описывают события и связанные с ним состояния неизбежно субъективно, даже если стремятся к объективности. Происшествие тем самым обретает продолжительную форму настоящего, определяемое как «прошлое» лишь штампом времени, если конечно он проставлен очевидцем. Описание, проникая в сознание читателя через его субъективное снова обретает форму и охватывает пространства. Так событие, многократно отражаясь, расходится кругами в сознании людей, приобретая все новые штампы. Данного осознания достаточно, чтобы вступить в игру со временем…
В контуре времени. В хламе шума и гари. В рефлексии и самоидентификации зла. В кровожадности собственного рассудка и той несмелой смелости яростного уничтожения существующего.
Свет от тьмы.
И была всегда тьма.
С ней не поиграешь преломлением. Ее не заставишь. И она останется.
Когда в детстве мне ответили на первый вопрос о смерти, я пребывал несколько дней в шоке.
— Как ничего?
— Ничего, совсем ничего.
Первая прививка здравого атеизма.
Потом конечно были все эти попытки все измерить и расставить по местам. Компенсируя неуютный страх перед тьмой — расселить вокруг богов или поставить одного в центр. Но тьма всегда оставалась рядом. Она заглядывала в окна восточной безмерной ночью.
И теперь она словно дыхание кита выбросившегося на берег, еще теплое, но уже неизбежно угасающее. И немного жаль ее. Ведь она останется.
